Международная конференция «Внешнеполитическая ориентация стран Центральной Азии в свете глобальной трансформации мировой системы международных отношений» проходила 4-5 ноября 2008 года на побережье озера Иссык-Куль в Киргизии и была организована Общественным фондом Александра Князева. В ней принимали участие известные эксперты из Казахстана, Киргизии, Узбекистана, Таджикистана и России. В настоящее время готовится к печати сборник материалов конференции. Ниже – некоторые из материалов (в сокращении) будущей публикации.

 

Миграция как фактор риска в сфере экономической безопасности стран Центральной Азии

 

А.А. Мигранян, докт. экон. наук, профессор, ведущий эксперт регионального филиала Института стран СНГ

 

Экономическая безопасность имеет сложную внутреннюю структуру, в которой можно выделить три ее важнейших элемента, зависящих, в том числе, и от состояния миграционных процессов (специфика влияния миграции в странах-донорах и странах-реципиентах различна):

· Экономическая независимость не носит абсолютного характера потому, что международное разделение труда делает национальные экономики взаимозависимыми друг от друга. Процессы глобализации и ускорение интеграции национальных экономических систем стран не только региона Центральной Азии, но и в евразийском пространстве, приводит к стиранию специализации стран, а, следовательно, и к потере конкурентоспособности национальных экономик в отдельных отраслях. В этих условиях  экономическая независимость означает возможность контроля над национальными ресурсами, в особенности трудовыми, т.к. переезжая в другой экономический регион, трудовые мигранты не только вывозят специфические конкурентные навыки, но и распространяют их в соседней конкурирующей экономике. Учитывая то, что миграционные потоки в центральноазиатском регионе в современных условиях протекают практически бесконтрольно, можно предположить, что будет наблюдаться снижение экономической независимости любой страны-донора, т.к. отток квалифицированных специалистов приводит к снижению качества и конкурентоспособности производимой продукции. В то время как для сохранения экономической независимости любой стране требуется выйти на такой уровень производства, эффективности и качества продукции, который обеспечивал бы ее конкурентоспособность и позволял бы на равных участвовать в мировой торговле, кооперационных связях и в обмене научно-техническими, технологическими достижениями.

· Стабильность и устойчивость национальной экономики, предлагающие защиту собственности во всех ее формах, создание надежных условий и гарантий для предпринимательской активности, сдерживание факторов, способных дестабилизировать ситуацию. Миграционные процессы оказывают влияние на состояние дестабилизирующих факторов (борьба с криминальными структурами в экономике, недопущение серьезных разрывов в распределении доходов, грозящих вызвать социальные потрясения, и т. д.). Общеизвестно, что трудовая миграция в большей степени носит вынужденный характер в условиях отсутствия возможностей зарабатывать достаточно для обеспечения минимального уровня потребления. Миграция также оказывает влияние на состояние платежного баланса стран, а, следовательно, и на финансовую безопасность государства.

· Способность к саморазвитию и прогрессу, что особенно важно в современном динамично развивающемся мире. Создание благоприятного климата для инвестиций и инноваций, постоянная модернизация производства, повышение профессионального образовательного и общекультурного уровня работников становятся необходимыми и обязательными условиями устойчивости и самосохранения национальной экономики. Главной угрозой для стран-доноров становится отток высококвалифицированной кадров, «утечка мозгов», что отнюдь не способствует росту инновационной составляющей экономики, определяющей конкурентоспособности страны.

Социальная сфера служит основой развития миграции, играет ключевую роль не только в экономической безопасности, но и во всей системе национальной безопасности. В ней находят реальное воплощение интересы личности, семьи, общества, а также классов, социальных групп, государства. Именно здесь проверяются прочность и гармоничность всего многообразия социальных отношений, а также конфликтность и бесконфликтность отношений между личностью и государством, личностью и предприятием.

Существенную угрозу социальной стабильности и экономической безопасности представляет резкое усиление дифференциации в доходах различных групп населения. Мировым опытом доказано, что если соотношение в доходах 10% для наиболее, и 10% — для наименее обеспеченных групп, превышает 8 раз, то общество вступает в зону нестабильности. Хотя официальная статистика, суммируя данные по странам, показывает некоторое сокращение социальной дифференциации, на самом деле она возрастает.

За годы реформ резко возросли различия между государствами региона по основным социальным показателям, прежде всего по оплате труда. Если в 1991 г. разрыв между странами с самой низкой и самой высокой среднемесячной заработной платой составлял всего 1,7 раза, то в 1997 г. он достиг максимума — 19-кратного размера. После кризиса 1998 года дифференциация сжалась до 10 раз, главным образом из-за того, что в России заработная плата в 1999 г. снизилась на 2/3, составив 61,8 доллара против 164,3 доллара в 1997 г. По этому показателю Россия пропустила вперед Казахстан (90,6 долл.). [4]

Анализ размеров и динамики заработной платы в странах СНГ позволяет констатировать, что нынешний уровень оплаты труда чрезмерно занижен. Об этом красноречиво говорит показатель доли начисленной заработной платы наемных работников в валовом внутреннем продукте. В большинстве стран СНГ доля оплаты труда в ВВП за годы реформ снизилась: в Таджикистане — с 50% до 13%, Киргизии — с 47% до 32%, Казахстане — с 42% до 36%, Узбекистане — с 65% до 36%. Но во всех странах СНГ оплата труда не превышает 40-46% в структуре ВВП, а в Таджикистане она составляет менее 20%. [5] В экономически развитых странах этот показатель намного выше: в США — 59,4%, в Великобритании — 65%, в Германии — 58%. [6]

Идет сильнейшее расслоение общества. В странах Содружества за чертой бедности находится от 20% до 45% населения. [7] Удельный вес бедного населения достиг в Казахстане — 36,4%. Поляризация доходов 10% наименее и наиболее обеспеченных граждан достигла в Казахстане 11 раз. По данным официальной статистики, сегодня более половины всего населения Киргизии живет ниже уровня бедности. Безработица официально составляет 11%, реальная же в разы выше. Цены на продукты и энергоносители стремительно растут, и уровень жизни продолжает снижаться. [8] Значительная прослойка бедных и беднейших слоев населения в странах СНГ сохраняется из-за крайне низкого уровня минимальной заработной платы. Установленный размер минимальной заработной платы от средней ее номинальной величины в 2006 году составлял в Таджикистане 5,2%, Киргизии — 7,7%, выше в Казахстане — 18,8%.

 

Основные показатели уровня жизни стран Центральной Азии (в долларах США) [9]

 

 

Данные по Узбекистану практически отсутствуют. [10] Если попробовать просчитать по неофициальным данным, то соотношение доходов 10% наиболее и наименее обеспеченного населения в Узбекистане в 2004 г. составляло 18,6%. [11]

Проблемы экономической безопасности производны от государственной экономической политики и могут быть решены только в контексте повышения обоснованности и последовательности ее проведения. Можно утверждать, что конкретные параметры этой безопасности — производное от избранного и реально проводимого политического и экономического курса.

Формирование системы гибкого регулирования рыночной экономики — одно из приоритетных направлений соблюдения стратегических интересов экономической безопасности России. Разумеется, само по себе регулирование не гарантирует безопасности, оно может не оправдать надежд, если пытаться восстановить устаревшие формы регулирования. Нельзя забывать, что речь идет о регулировании именно рыночной модели. Важно не только не нарушить механизмы саморегуляции, но и создать условия для наиболее эффективной работы этих механизмов. Для этого субъекты рынка должны располагать полной информацией о развитии экономики в целом, задачах структурной политики, приоритетах государственной поддержки, насыщенности и дефицитах рынка, так называемых провалах рынка, прогнозируемых макроэкономических показателях. Конечно, столь сложную задачу выполняют не только государственные управленческие структуры, но и общественные и частные аналитические центры. В самом общем виде роль государства состоит в исследовании причинно-следственных и других зависимостей в рыночной экономике, в предупреждении стихийных моментов развития, которые угрожают национальной безопасности, в определении сфер, способных дать в перспективе наибольшую прибыль.

Мониторинг и текущий анализ миграционных (трудовых) процессов внутри стран Центральной Азии и внешне направленных миграционных потоков показывает следующую картину.

Казахстан единственная стран из всех центральноазиатских государств, которая имеет положительное сальдо по трудовым мигрантам.

За последний период наблюдается тенденция к его сокращению, что обусловлено снижением потребности в рабочей силе вследствие сокращения объемов производства таких трудоемких отраслей как строительство, сфера услуг. Также следует отметить, что падение темпов экономического роста обусловило вытеснение трудовых мигрантов из сельского хозяйства и промышленных отраслей.

Киргизия. Общий уровень занятости населения в 2008 г. продолжает демонстрировать тенденцию снижения, начавшуюся в 2007 г. (темп роста занятости за десять месяцев составил 98,7%), при этом рост спроса на рабочую силу в основном имеется только в сфере услуг и государственном секторе, в реальном секторе спрос на рабочую силу снижается, с сентября 2008 г. наблюдается сокращение спроса в финансовом секторе экономике. Рост безработицы увеличился на 43% по сравнению с аналогичным периодом 2007 г. и составил около 12% от трудоспособного населения, из них 62% приходится на сельскую местность, 57% — на молодежь. При этом продолжается рост миграции, преимущественно молодежи из южных областей (Джалалабадская и Ошская области). Под влиянием мирового финансового кризиса могут снизиться финансовые перечисления от киргизских мигрантов, работающих за рубежом, что «скажется и на экономике республики». [12] Кризис может влиять по двум направлениям: во-первых, снижением заработной платы трудовых мигрантов, во-вторых, сокращением рабочих мест, что приведет к оттоку мигрантов из одного места в другое.

По данным госкомитета по миграции и занятости, трудовую деятельность за рубежом осуществляет от 500 тысяч до 800 тысяч граждан Киргизии, за последние три года миграционный отток населения из Киргизстана составил 108,6 тысячи человек. Из них более 70 процентов — лица трудоспособного возраста. При этом киргизские власти серьезно беспокоятся за темпы роста денежных поступлений от мигрантов.

Миграционные потоки в основном направлены в РФ, незначительная миграция наблюдается в Казахстан. Киргизстан занял второе место в СНГ по числу людей, воспользовавшихся государственной программой по добровольному переселению соотечественников в Россию.

Большей проблемой для республики является внутренняя миграция, направленная из всех областей страны в Чуйскую область (в основном в столицу — Бишкек), что формирует напряженный социальный фон в столице и в ее окрестностях, приводит к гиперурбанизации Бишкека и дезурбанизации республики в целом. Около 58 % внутренних мигрантов оседают в столице. Они нуждаются в жилье, рабочих местах и включении в социальные программы. «Фактическая численность населения Бишкека на 500 тысяч человек превышает официальную. Это создает повышенное напряжение в социально-экономической и общественно-политической сферах». [13]

Таджикистан — страна, которая более всех государств Центральной Азии зависит от миграционных потоков. По результатам опроса в рамках исследования МОМ странами пребывания трудовых мигрантов являются Россия (84%) и страны Центральной Азии — Узбекистан (5%), Киргизия (3%), Казахстан (1%) и другие. [14] Отмечается расширение географии потоков миграции, освоение новых регионов Российской Федерации и стран ЦА, закрепляемость сезонных мигрантов в одних из тех же регионах.

Трудовая миграция в страны дальнего зарубежья носит весьма ограниченный характер в силу визовых режимов, жестких ограничений в иммиграционной политике этих стран и слабой конкурентоспособности рабочей силы из Таджикистана.

Основная масса рабочих-мигрантов из Таджикистана занимается незаконной трудовой деятельностью. Вследствие этого трудящиеся-мигранты выпадают из правового поля и не могут чувствовать себя защищенными на территории другого государства. По причине своего нелегального статуса рабочие-мигранты лишены социальных гарантий. Они легко попадают в условия принудительного труда, который характеризуется тяжелыми условиями их труда и быта.

Основными причинами возникновения незаконной трудовой деятельности являются:

· Несовершенство законодательства принимающих и отправляющих стран в области трудовой миграции. Отсутствие четкого механизма реализации существующих законов, контроля за их выполнением.

· Отсутствие действенных двусторонних соглашений, как правовой основы для организации и регулирования деятельности трудовых мигрантов.

· Высокий спрос на нелегальную рабочую силу в стране приема трудовых мигрантов по причине выгодности ее использования и сложности процедуры найма иностранной рабочей силы для работодателя.

· Низкий уровень правовой грамотности трудовых мигрантов, провоцирующий их уход в теневую экономику.

· Неразвитость услуг и инфраструктур в Таджикистане по легальному трудоустройству граждан за рубежом.

· Бюрократические проволочки.

Экономической основой высокого уровня миграции в странах центральноазиатского региона являются различия в уровне экономического развития и уровень доходов в различных странах. Для стран Центральной Азии (за исключением Казахстана) Россия является наиболее привлекательной страной для трудовых мигрантов в силу экономических, социальных, исторических и других факторов.

При этом общим характерными чертами трудовой миграции для всех стран региона являются:

· Направленность основного потока мигрантов в РФ (это является одним из основных побудительных мотивов поддержания интеграционных процессов в рамках СНГ и ЕврАзЭС практически для всех стран, в том числе и РФ).

· Практически все страны региона являются донорам, только в Казахстане идут равнонаправленные процессы, что порождает проблемы нехватки квалифицированных трудовых ресурсов.

· Рост незаконной трудовой занятости мигрантов в странах пребывания и как следствие отсутствие их социально-правовой защищенности. Так, например, согласно российским законам трудовой мигрант обязан зарегистрироваться по месту жительства и иметь разрешение на трудовую деятельность. Если он нарушил хотя бы одно из требований, он считается незаконным.

· Занятость мигрантов на неквалифицированных видах работы в странах пребывания в силу низкого уровня профессиональной подготовленности.

· На фоне краткосрочных и, явно ощутимых, положительных последствий трудовой миграции (появление доступных средств улучшения материального положения и повышения жизненного уровня граждан, снижение безработицы и социальной напряженности в обществе, прохождения на практике школы рыночных отношений и т.д.) все больше проявляются негативные последствия (в результате значительного оттока мужчин (особенно в Таджикистане), изменение половозрастной структуры населения и рост гендерных диспропорций, воспитание детей в отрыве от отцов, экономические последствия и т.д.), которые остро воздействуют в настоящее время и, будут воздействовать в долгосрочном плане.

· Учитывая высокие показатели безработицы в странах центральноазиатского региона, миграция выступает мощным стабилизаторам социально и политической стабильности в регионе. [15]

· Крайняя непривлекательность местного рынка труда, на фоне проблем региональной изоляции и слабых перспектив оживления внутреннего бизнес климата вынуждают большинство трудоспособного населения, как правило, самых квалифицированных и мобильных, выезжать на заработки за границу, тем самым, ослабляя и без того низкий конкурентоспособный потенциал стран-доноров. [16]

Исходя из вышеизложенного, можно однозначно сделать вывод, что экономические потери оттока рабочей силы из страны огромны. Потеря самой квалифицированной прослойки трудовых ресурсов стран региона в результате миграции подрывает перспективы долгосрочного оживления национальных экономик и снижает возможности притока реальных инвестиций, как внутренних, так и иностранных в трудоемкие отрасли, традиционно имевшие в прошлом объективные конкурентные преимущества и могущие стать локомотивом национальных экономических систем центральноазиатских государств, что, конечно же, не способствует росту экономической безопасности.

В краткосрочном контексте, текущие процессы трудовой миграции в основном влияют на экономику в плане создания значительной массы денежных и товарных ресурсов, ценностей создаваемых за пределами страны и затем ввозимых, импортируемых в страны региона.

Еще одной угрозой безопасности стран региона является неконтролируемость миграционных потоков и процессов. Ни одно из государств не имеет прогнозов по объемам притока внешних капиталов в виде заработков трудовых мигрантов, и соответственно не может контролировать объем денежной массы внутри своей страны, что служит одной из причин наличия теневого сектора экономик стран региона. А этот фактор представляет собой уже не косвенную, а прямую угрозу безопасности стран, особенно в период обострения мирового финансового кризиса. Риск увеличивается еще и тем, что происходит замещение валюты, вследствие притока значительных капиталов в твердой валюте,

Таким образом, необходимость регулирования миграционных процессов и потоков в Центральной Азии продиктована объективной необходимостью преодоления значимых угроз экономической безопасности стран, особенно данная проблема обостряется с ухудшением общей экономической ситуации в регионе на фоне кризиса.

 

В плену обстоятельств (эпоха многовекторной внешней политики подошла к своему логическому завершению)

 

К.Л. Сыроежкин, докт. полит. наук, главный научный сотрудник Казахстанского института стратегических исследований

 

Рассмотрение вопросов геополитики и региональной безопасности да еще в историческом ключе — задача довольно сложная. И сложность ее обуславливается масштабностью поставленной задачи. По сути речь должна идти о двух хотя и взаимосвязанных, но все-таки самостоятельных блоках вопросов. С одной стороны, это анализ самой геополитической ситуации в регионе, то есть рассмотрение сути ведущейся в регионе «геополитической игры» и преследуемых ее основными участниками интересов. С другой стороны — это предполагает анализ реакции государств региона на формируемые этой «геополитической игрой» вызовы, адекватности понимания политическим руководством центральноазиатских государств характера и уровня возникающих угроз, а также оценку их возможностей по локализации или преодолению угроз и вызовов. Поскольку как содержание «геополитической игры» и состав ее участников, так и специфика возникающих вызовов и угроз на протяжении 1990-2000-х гг. менялись, причем, порой кардинально, масштабность задачи многократно увеличивается. Поэтому, памятуя Козьму Пруткова о том, что «нельзя объять необъятное», ограничусь сегодняшним днем, лишь иногда прибегая к историческим ретроспекциям.

То, что центральноазиатскому региону предстоит в ближайшей перспективе стать чуть ли не основным полем, на котором развернутся геополитические баталии, в экспертном сообществе обсуждалось еще в середине 1990-х г. По этому поводу приводилось множество аргументов, главные из которых заключались в том, что, во-первых, геополитический вакуум не терпит пустоты, и рано или поздно, но начнет заполняться иной (нероссийской) субстанцией. Во-вторых, природные ресурсы региона (главным образом углеводородные) сыграют с ним плохую шутку, обеспечив начало новой «Большой игры». И, в-третьих, борьба за пути транспортировки углеводородов станет основным содержанием этой игры. Сегодня все это мы наблюдаем в реальности.

Что бы там не говорилось, но «Большая игра» между геополитическими центрами силы за влияние в центральноазиатском регионе идет, и идет с переменным успехом. На определенном этапе верх одерживает Запад (точнее — США, поскольку о присутствии в регионе стран Еврозоны можно говорить только условно), на определенном — Россия. Китай пока держит паузу, не вступая в прямую конфронтацию с США и поддерживая у России иллюзию о том, что в регионе роль «первой скрипки» отведена ей.

При этом нельзя не признать и того факта, что на каком-то этапе (условно, до 1999 г.) сложившийся в регионе геополитический статус-кво устраивал всех заинтересованных игроков.

Устраивал Соединенные Штаты и Запад в целом, потому что гарантировал не только от возрождения антиамериканского или антизападного альянса, но и обеспечивал ослабление влияния в регионе России и возможность укрепления собственных позиций.

Устраивал Китай, поскольку противостояние между Россией и США в регионе, экономический и политический хаос в составляющих его государствах давал возможность «использовать благоприятный момент» для наращивания собственной мощи и решения значимой для КНР задачи — воссоздания «Большого Китая».

Устраивал исламские страны, прежде всего потому, что возникновение на просторах Центральной Азии новых независимых государств существенно расширяло ареал распространения ислама и идей тюркской и мусульманской солидарности.

Хотя не в полной мере, но устраивал и Россию. Последняя, не обладая достаточными материальными, финансовыми и военными ресурсами для безусловного доминирования в регионе и занятая налаживанием контактов с США и Западом, обеспечивала свое ограниченное присутствие и влияние в центральноазиатском регионе за счет: транспортных коридоров; доминирования во внешнеторговом обороте; участия государств региона в ДКБ и присутствия российских воинских контингентов на территории Таджикистана, Киргизии и Туркменистана; «комплекса вины» за развал СССР, на основе которого строилась мифическая интеграция в рамках СНГ.

Наконец, устраивал сами государства Центральной Азии, так как обеспечивал им условия не только для суверенного развития, но, что особенно важно — материального благополучия местной политической элиты. Главная задача, которую предстояло решить всем государствам региона, — преодоление их изоляции от внешнего мира и сохранение в условиях идеологического вакуума и жестких условий, диктуемых начавшейся «геополитической игрой», своей национальной идентичности.

Именно поэтому «колебания» государств региона не вызывали особого раздражения у геополитических конкурентов. Более того, многовекторность их политики даже приветствовалась, поскольку, с одной стороны, не оказывала особого влияния на осуществляемые ТНК экономические проекты в регионе, с другой — оставляла для всех основных игроков поле для маневра. Наконец, давала возможность государствам региона не только выжить в сложных условиях постоянно меняющейся международной ситуации, но и состоятся в качестве субъектов международного права.

Однако, поскольку претендентов на «советское наследство» оказалось слишком много, вполне естественным образом у политического руководства новых независимых государств Центральной Азии происходила переоценка ценностей и «стратегических» партнеров. На начальном (очень коротком) этапе в качестве таковых выступали Турция и Иран, а с середины 1990-х гг. — США, [17] которые, с некоторыми исключениями, остаются в данной роли и по настоящее время.

Россия в те годы, хотя и имела с государствами региона общие структуры обеспечения безопасности, а с некоторыми из них подписала декларации и договора о вечной дружбе, в списке «стратегических партнеров» не числилась. И причина тому — политика России в отношении государств региона. [18] Потратив громадные усилия для сближения с США и западными странами, Россия практически утратила имеющиеся на тот период возможности сохранить свое влияние в центральноазиатском регионе.

Ситуация начала меняться с конца 1990-х гг., когда стал очевидным крах проекта «российско-американской дружбы», а региональные угрозы из области научных дискуссий перешли в практическую плоскость, и Россия была призвана на помощь в их локализации. Это открывало для РФ своеобразное «окно возможностей» — если не для полного восстановления своего влияния в регионе, то хотя бы для укрепления в нем своих позиций. И процесс, что называется, пошел.

Однако укрепление позиций России в регионе разрушало геостратегию в нем США. [19] И после событий 11 сентября 2001 г. они сочли необходимым дополнить экономическое присутствие в регионе военным. Тогда же начали проявляться и еще несколько тенденций, ставших очевидными в последние годы и оказавших существенное влияние не только на сегодняшний расклад геополитических сил, но и на поведение всех региональных акторов.

Первое касалось политики Соединенных Штатов, которые на правах единственной глобальной сверхдержавы получили своеобразный карт-бланш на право единоличного вмешательства во внутренние дела других государств, которые были поделены на «наших» и «не наших».

Во-вторых, в мире возникла опасная тенденция ориентации во внешней политике на «право силы» и возникновения все у большего числа государств потребности в нанесении упреждающих ударов. Как результат — расширение сфер применения вооруженной силы при защите своих национальных интересов, активизация гонки вооружений и захлестнувшая мир волна террора.

В-третьих, стала очевидна неспособность гарантирующих безопасность традиционных международных институтов — ООН, ОБСЕ, НАТО — справиться с возложенной на них миссией. Более того, их присутствие в ряде регионов вело либо к эскалации конфликта, либо к его переводу на новую фазу развития.

В-четвертых, изменилась политика России. Во второй половине 1990-х — начале 2000-х гг. она предприняла попытку вернуть утраченные ею в начале 1990-х гг. позиции в регионе. И надо сказать, что обстоятельства складывались в ее пользу. В начале 2000-х годов она (вместе с Китаем) переиграла США в Центральной Азии, хотя и согласилась на их военное присутствие в регионе. [20]

Правда, в дальнейшем что-то «сломалось». С конца 2003 г., пытаясь хоть как-то реагировать на усиливающиеся попытки Запада расширить зоны своего влияния на постсоветском пространстве, она вела себя, словно слон в посудной лавке, разрушая достигнутое ранее хрупкое равновесие.

Здесь нелишне напомнить о появившихся в октябре 2003 г. двух любопытных концепциях: предложенном Анатолием Чубайсом проекте «либеральной империи», [21] а также «Доктрине Сергея Иванова», материализовавшейся в новой концепции реформирования российских вооруженных сил.

В середине 2005 г. в России, по-видимому, пришли к заключению, что «СНГ» — это весьма затратный и нежизнеспособный проект. И хотя отказываться от него Россия была не намерена, ее подход к взаимоотношениям с государствами, входящими в СНГ, был существенно скорректирован.

Суть нового подхода заключается в двух основных постулатах. Первое, Россия отказывается от доминирующего в ее политике принципа исключительной поддержки действующих политических режимов и демонстрирует, что более не испытывает аллергии к лидерам оппозиции на постсоветском пространстве. Второе, Россия отказывается оплачивать откровенно антироссийские проекты на постсоветском пространстве и готова «дружить домами» лишь на определенных условиях, гарантирующих учет национальных интересов России. Главным инструментом в реализации новой стратегии стала политика в области поставок энергоносителей в государства Содружества, которые начали осуществляться либо по мировым ценам, либо по ценам существенно ниже мировых, но на условиях передачи объектов энергетической инфраструктуры в собственность российских компаний.

Наконец, в середине 2000-х гг. стало очевидно, что стремление России играть более значимую роль на мировой арене, да и на постсоветском пространстве ее западными «союзниками» не приветствуется. В качестве сильного и самостоятельного политического игрока видеть ее никто не желает, и Запад постарается сделать все, чтобы не допустить восстановления российского влияния в традиционных регионах доминирования — на Кавказе, в Центральной Азии и в целом в СНГ.

Конфликт между Россией и Западом (точнее — США) становился все более очевидным. Причем, складывалось впечатление, что российские аргументы не только не воспринимают, но их не хотят слышать, даже тогда, когда Россия шла на очевидные уступки. Выступление Владимира Путина в феврале 2007 г. на конференции по безопасности в Мюнхене подвело промежуточный итог. Впервые на столь высоком уровне президент РФ высказал свои упреки Западу, обозначив как проблемное поле, так и те условия, на которых Россия готова с ним сотрудничать.

Для государств СНГ и в том числе государств Центральной Азии это означало, что время балансирования в рамках концепции многовекторности подходит к своему логическому завершению, и в ближайшей перспективе им будет предложено (причем геополитическими конкурентами) окончательно определиться со своими приоритетами во внешней политике.

Окончательно этот вывод подтвердился в августе 2008 г. Незначительный по своим военным масштабам грузино-осетинский конфликт в политическом и особенно геополитическом плане оказался достаточно значимым. В политическом плане он легализовал весь комплекс проблем, имеющих место как в СНГ в целом, так и в России в частности. В геополитическом — в очередной раз доказал, что интеграционный проект России и Запада — иллюзия. Видеть Россию сильной и адекватно реагирующей на угрозы ее (или ее союзников) национальной безопасности Запад не желает, а вся его демократическая риторика — от лукавого. Еще большая иллюзия — интеграционный проект Запад и постсоветские государства. В лучшем случае они всего лишь пешки в большой геополитической игре, в худшем — плацдарм для наступления на Россию.

Была опровергнута и другая геополитическая иллюзия — иллюзия о формирующемся многополярном мире. [22] На самом деле мир вступил в эпоху международной дезинтеграции и быстро движется от так и не сложившегося однополярного мира в сторону мира бесполярного. [23] Как долго будет доминировать эта тенденция, сказать трудно. Но то, что бесполярный мир неустойчив — вполне очевидно, и рано или поздно, но ему на смену придет новое биполярное мироустройство.

Третий геополитический урок этого конфликта связан с тем, что политика, основанная на «праве силы» и «двойных стандартах», стала доминирующей в мировой практике. Более того, как политики, так и дипломаты перестали стесняться этой политики, а, значит — перестали особенно серьезно относиться к собственным словам и поступкам.

Но самый значимый урок данного конфликта заключается в ответе на вопрос, в данном случае речь идет о разовой акции или же это одно из звеньев в единой цепи сознательно создаваемого в мире управляемого хаоса. Понятно, что, не имея на руках соответствующих документов, ответить на данный вопрос можно лишь предположительно. Однако, к сожалению, эти предположения достаточно убедительны и не внушают особого оптимизма.

Первое, что обращает на себя внимание, что на сегодняшний день в мире отчетливо просматривается дуга управляемого хаоса, простирающаяся от Пакистана через Афганистан, Иран, Грузию, Украину до Косова, раздирая единое геополитическое пространство Евразии на несколько зон вооруженных конфликтов.

Во-вторых, если попытаться сформулировать цель конфликта, то она видится в двух взаимосвязанных аспектах: 1) втянуть Россию в большую войну на постсоветском пространстве, осложнить ее отношения с государствами СНГ, актуализировать проблемы в отношениях центра с субъектами федерации; 2) проверка России и ее нового руководства «на прочность». Если грузинская сторона рассчитывала на результат в виде восстановления своей юрисдикции в Южной Осетии, то США интересовало другое. Для них, судя по всему, было важно оценить характер и быстроту российской реакции, а также открывающиеся перспективы, используя как фон негодование мирового сообщества по поводу «агрессии России против Грузии», [24] создать условия, объективно препятствующие повышению уровня влияния России на пространстве СНГ и обеспечивающие усиление военного присутствия США и НАТО на Кавказе.

В-третьих, этим конфликтом косвенно решались и другие геополитические цели, преследуемые США. Данный конфликт вбил небольшой клин между Россией и Китаем. В Вашингтоне правильно просчитали, что при любом раскладе Пекин, избегающий дискуссий вокруг скользкой темы «этнического сепаратизма», постарается выдержать паузу и дистанцироваться от однозначной поддержки России. …

По-видимому, делался расчет на то, что вмешательство России в грузино-осетинский конфликт неизбежно осложнит ее отношения с Европой и отдалит перспективу заключения нового соглашения о сотрудничестве, в том числе и по транспортно-энергетическим проектам. Наверняка просчитывалось и то, что втягивание Европейского Союза в процесс разрешения конфликта усложнит отношения внутри него, существенно сократив его амбиции по превращению в самостоятельный центр силы.

С учетом всех этих обстоятельств приходится признать, что грузино-осетинский конфликт — лишь один из серии управляемых конфликтов, и, к сожалению, отнюдь не последний. При этом почти наверняка можно утверждать, что США, проигравшие на Кавказе, попытаются взять реванш, и вторая попытка проверить Россию «на прочность» будет предпринята на пространстве Центральной Азии, где ставки не идут ни в какое сравнение с Грузией.

Какие из всего сказанного выше следует выводы для нашего региона. Первый и, пожалуй, главный заключается в том, что эпоха многовекторной внешней политики, по-видимому, подошла к своему логическому завершению. Это не означает, что нас начнут «принуждать к дружбе», речь идет о том, что приоритеты придется расставлять четче, а ответственность за внешнеполитические заявления и действия станет выше. Особенно отчетливо это будет проявляться в конкуренции России и США за политическое и экономическое влияние в регионе. Ожидать, что при новой администрации США изменяет свое отношение к России, не приходится. Жесткая и быстрая реакция России и растиражированный западными СМИ образ медведя сделали свое дело.

Во-вторых, своими действиями Россия доказала, что слов на ветер она более не бросает, и в критических ситуациях по защите своих национальных интересов и выполнению принятых на себя обязательств готова действовать быстро и решительно. С этой реальностью отныне предстоит считаться не только мировому сообществу, но, по-видимому, и государствам Содружества.

Эта реальность дает повод считать, что в случае угрозы ее союзникам и партнерам Россия может реально предоставить им военные гарантии. Но с другой стороны, этот же опыт может быть использован российской дипломатией для укрепления своих позиций и оказания нажима на партнеров. Последнее обстоятельство создает некоторый дискомфорт, однако нынешняя ясность лучше любой неопределенности. Тем более, что с учетом сложности положения, в котором оказалась Россия, в то, что она будет оказывать давление на своих партнеров по СНГ верится с трудом. Сегодня, как никогда, ей необходимы союзники и международная поддержка, которую могут оказать в первую очередь государства-члены СНГ….

При этом потеря Грузии ничуть не ослабляет СНГ, а напротив, усиливает, поскольку одним фрондером становится меньше. И с учетом новых задач, стоящих перед Содружеством, можно ожидать, что в ближайшей перспективе будет предложено несколько скорректировать деятельность СНГ как международной организации, сделав упор на координации внешней политики входящих в нее государств. Во всяком случае, такое предложение прозвучало из уст президента Армении Сержа Саргсяна на последнем саммите ОДКБ. [25]

В-четвертых, доказано, что при всей своей воинственной риторике вмешиваться в конфликты на постсоветском пространстве ни США, ни НАТО не готовы. Грузино-осетинский конфликт продемонстрировал пределы их ресурсов на постсоветском пространстве. Следовательно, в условиях нарастания напряженности между Россией и НАТО острыми становятся вопросы о целесообразности продолжения (или сворачивания) сотрудничества с Альянсом со стороны государств-участников ОДКБ.

Наконец, ставшие очевидными в результате грузино-осетинского конфликта «кризис доверия» на постсоветском пространстве, а также недееспособность международных организаций в урегулировании конфликтов обозначили главную проблему современной эпохи — необходимость коренного изменения международных правил игры и поиск механизмов, способных обеспечить как глобальный баланс сил в современных условиях «бесполярного мира», так и решение проблем региональной безопасности.

Вполне очевидно, что справиться с мировыми, да и региональными проблемами ни одно государство самостоятельно не способно. Попытки решить ту или иную проблему самостоятельно, как правило, приводят не только к ее усугублению, но и к тому, что взявшее на себя столь тяжкий груз государство оказывается само на грани кризиса. Роль ООН в разрешении конфликтов усилиями ряда государств сведена к нулю, а сама организация увязла в бюрократических процедурах. НАТО и ОБСЕ — анахронизмы времен «холодной войны» и в новых условиях без серьезного реформирования явно не способны адекватно реагировать на возникающие угрозы и вызовы. Более того, их присутствие в ряде регионов мира ведет лишь к усложнению конфликтов.

Отсюда вытекает вторая почти бесспорная констатация — проблемы региональной безопасности должны решаться самими региональными государствами, причем только в кооперации. Пример Центральной Азии в этом смысле, кстати говоря, весьма показателен, хотя на сегодняшний день, возможно, и не совсем успешен.

В регионе сложилась многоуровневая архитектура обеспечения безопасности. И хотя эффективность ряда присутствующей в ней механизмов оставляет желать лучшего, нельзя не признать того факта, что вся система в целом работает. Во всяком случае, при всех издержках, связанных главным образом с последствиями «Большой игры» в регионе, конкуренцией действующих в нем структур безопасности или параллелизмом в их деятельности, она позволяет не только находить консенсус по довольно сложным международным проблемам, но и практически решать актуальные вопросы обеспечения региональной безопасности.

Единственное, чего ей не хватает, — согласованности взглядов и действий. Но для этого нужно совсем немного — отбросить амбиции и признать, что мы есть на самом деле, что мы можем совместно и поврозь, к чему может привести никому не нужное противостояние. Возможно, тогда придет понимание, что главным источником угроз (в том числе и региональных) является «разруха в головах» некоторых политиков, что смысл понятия «коллективная безопасность» заключается именно в том, что действовать необходимо сообща, в чем-то уступая друг другу и беря от каждого то, что он может дать.

 

«Многовекторность» внешней политики как атрибут переходного периода и как политический эвфемизм: естественные пределы в эпоху геоэкономики

 

А.А. Князев, докт. истор. наук, профессор, действительный член Русского географического общества, директор регионального филиала Института стран СНГ

 

«Многовекторности» — как некоего основополагающего принципа — во внешней политике стран центральноазиатского региона никогда не было. С 1991 г. и по настоящее время был и есть один вектор. Китай, особенно в начале 1990-х годов, занимал очень сдержанную позицию в отношении региона, скорее занимался изучением региона и своих возможностей в нем, осторожно оглядываясь на Россию. Российская политика была абсолютно неадекватна и запросам стран региона, и собственным российским национальным интересам, в лучшем случае в каких-то особых ситуациях была ситуативной, рефлекторной (например, по конфликту 1990-х гг. в Таджикистане), понятие «системность» в этой политике отсутствовало по определению. Зато вполне системной и целенаправленной была политика США в регионе. И внешняя политика любой из стран региона в первую очередь была ответом на американские инициативы, это была политика взаимности, это был адекватный ответ на приглашение к диалогу. Взаимность проявлялась по отношению к тому, кто проявлял интерес.

Другими словами, сутью внешней политики любой из стран региона был диалог с США, хотя и с оглядкой на спонтанно проявляемые интересы других внешних центров силы, так или иначе присутствовавших в регионе. Однако эту политику нельзя назвать и одновекторной: США являлись главным векторообразующим центром, но были и другие, более-менее учитывавшиеся во внешнеполитических действиях руководством стран региона. Соответственно, Россия и Китай не признавались геополитическими субъектами, участвующими в управлении глобальным политическим пространством. Сдержанность Китая в его центральноазиатской политике получала, в общем-то, соответствующий ответ, чего нельзя сказать об адекватности взаимоотношений с Россией, основной мотивацией отношений с которой для региональных элит было (и остается) получение тех или иных (и слишком часто ничем не обоснованных) преференций. В сочетании с факторами субъективными — наличием или отсутствием собственных ресурсов, большей или меньшей талантливостью руководства — эта политика кое-где давала и временные позитивные результаты.

Но ситуация изменилась.

Изменилось позиционирование России — и не только в ближнем окружении, но и в мире в целом. В политическом истеблишменте России вызревает некий имперский проект: не перестав быть рефлекторной, российская политика в Центральной Азии начала приобретать некоторые признаки системности, становиться программной.

Понимание суверенитета как политического синонима конкурентоспособности страны вообще, во многом предопределило и изменение российской внешней политики на пространстве СНГ. Позиция России по отношению к Узбекистану в его постандижанском конфликте с Западом, приостановка участия России в ДОВСЕ, общий рост российской активности на постсоветском пространстве в рамках СНГ, ЕврАзЭС, ОДКБ и ШОС, противодействие грузинской агрессии и последующее признание независимости Южной Осетии и Абхазии и ряд других знаковых внешнеполитических актов — прямые тому подтверждения. Политическая элита России начала приходить к осознанию угрозы потери геополитического влияния в Центральной Азии и необходимости укрепления своих позиций на южном геостратегическом направлении. Ситуация, сложившаяся примерно к 2004-2005 гг. во внешнеполитическом позиционировании России, в частности — на западном направлении внешней политики и на ее южных рубежах, подталкивает Россию к смещению центра своих геополитических интересов в Азию. [26]

В последние годы заметна и динамичная активизация в регионе Китая. Проводя свою внешнюю политику по отношению к региону, Китай в основном придерживается традиционной для китайского государства сдержанной внешнеполитической тактики. Пекин, отстаивая свои интересы на международной политической арене, не проводит жесткого курса, предпочитая в ряде случаев выдержать тактическую паузу, действуя в отношении ЦА довольно неординарными внешнеполитическими методами, приносящими Пекину стратегические дивиденды без обострения отношений с новыми государствами региона. [27] Тем не менее, после 2001 г. китайская центральноазиатская политика характеризуется стремлением усилить свое влияние в регионе — прежде всего путем мощной интенсификации экономических связей. Знаковыми для политики Китая в Центральной Азии нужно считать утверждение в регионе прямого военного присутствия США (военные базы в Киргизии и Узбекистане, растущее военное сотрудничество США с Таджикистаном и Казахстаном), а также события марта 2005 г. в Киргизии. События в Киргизии в марте 2005 г. (и в Андижане в мае 2005 г.) ярко продемонстрировали вероятность того, что и те или иные антиправительственные движения в Китае (уйгурские, тибетские и т.д.) получат поддержку извне: «Цветные революции» — это американское изобретение, которое угрожает суверенитету центральноазиатских государств и ставит под удар их вполне легитимные правительства. Они создают питательную почву для террористических организаций и сил религиозного экстремизма, готовых «ловить рыбку в мутной воде» и использовать любую возможность для своего укрепления. [28] Новое руководство Киргизии в своей внешней политике — во всех критических ситуациях, успевших возникнуть за время после мартовского переворота 2005 г. — постоянно оказывается в сложной двойственной ситуации. По сути, Киргизия в силу непоследовательности и непредсказуемости внешней политики нового руководства становится наиболее ненадежным элементом двух основных систем региональной безопасности — ШОС и ОДКБ, да и региональной подсистемы международных отношений в целом. [29]

Киргизские события марта 2005 г. поставили под сомнение один из базовых принципов евразийского направления традиционной китайской внешней политики — принцип «безопасного соседства». Китай чрезвычайно настороженно отнесся к появлению военных баз США, во многом — в долгосрочной перспективе — увидев в этих военных базах угрозу своей безопасности. Было очевидно, что операция в Афганистане является лишь поводом для сосредоточения военной инфраструктуры США у западных границ КНР. В военном отношении находящийся в регионе военный контингент США недостаточен, чтобы представлять серьезную угрозу для Китая, но в гипотетическом варианте военные объекты и инфраструктура могут тем или иным образом быть задействованными для влияния на ситуацию в отдельных регионах КНР. Именно поэтому после более чем вековой изоляции Китая от Центральной Азии, изоляции, которая объяснялась, с одной стороны, сильной позицией Советского Союза и, с другой, слабостью самого Китая и китайской международной политикой закрытых дверей, началось утверждение Китая в центральноазиатском регионе.

… Партийная принадлежность той или иной из администраций США в определении глобальных установок американской внешней политики играет, как показывает исторический опыт, непринципиальную роль, оказывая воздействие лишь на тактический уровень действий американской дипломатии и генералитета. Еще в 1997 г. тогдашний заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт сформулировал основные представления о жизненно важных стратегических интересах США в Центральной Азии. [30] «В его речи ясно показано, почему доступ к региональным ресурсам нефти и газа является самым насущным интересом США в регионе». [31] До подписания крупнейших контрактов о поставках нефти между США и Казахстаном в 1993-1994 гг. Центральная Азия скорее не воспринималась как регион, важный с экономической точки зрения. Именно коммерческая заинтересованность американских нефтяных компаний в эксплуатации углеводородных месторождений породила специфический интерес администрации США к ситуации в регионе. Именно эта заинтересованность стала одним из факторов разработки американскими спецслужбами в сотрудничестве с пакистанской ISI, Службой общей разведки Саудовской Аравии [32] и британской MI-6 проекта «Талибан». Работа по созданию в Афганистане подконтрольной силы, способной обеспечить строительство Трансафганского газопровода в интересах близкой к администрации Клинтона компании Unocal в первой половине 1990-х гг. была одним из важных направлений в реализации американской евразийской стратегии. Однако примерно к 1998-1999 гг. становится очевидной неспособность талибов объединить и сделать управляемой страну. [33] Принятие закона о стратегии «Шелкового пути» Конгрессом в мае 1999 г. дополнительно акцентировало важность геостратегических и геоэкономических интересов США в Центральной Азии. [34] … В 1990-х гг. основным мотивом действий США действительно являлся геоэкономический: освоение энергоресурсов Каспия не только положительно сказалось бы на энергетической безопасности США, но и создало бы несколько коммерческих возможностей для американских компаний. В ноябре 1999 г. президент Билл Клинтон лично подписал соглашение о строительстве нефтепровода Баку-Тбилиси-Джейхан, идущего в обход России. Этот факт наглядно демонстрирует взаимосвязь между деловыми интересами и вопросами национальной безопасности и обороны. [35]

В соответствии со свойственной американскому стратегическому внешнеполитическому планированию многовариантностью, США, судя по всему, разрабатывают два основных параллельных сценария установления контроля над регионом. Первый заключается в организации и поддержании в регионе цепи управляемых конфликтов. Второй — в создании пояса зависимых от США государств, через территорию которых могут пройти широтные трубопроводные и другие транспортные коридоры. [36] Это политика втягивания несостоявшихся государств и протогосударственных образований в «управляемый хаос» постоянной борьбы, позволяющая формулировать в неадекватной вызовам времени форме такие фундаментальные понятия международного права как суверенитет, невмешательство и др., перманентно усугубляющая кризис современного международного права. [37]

Наиболее значимым примером управляемого конфликта является афганский, являясь средством консервации центральноазиатских углеводородных ресурсов (препятствуя их транспортировке в южном направлении), и инструментом поддержания напряжения у границ Китая, России, Ирана в зоне жизненных интересов этих стран, каковой является Центральная Азия.

Помимо США, РФ и КНР в регионе присутствуют интересы и других внешних субъектов — в этом ряду традиционно называются Иран, ЕС, [38] Япония, [39] Индия, Турция. [40] Можно предположить, что никто из них не станет в Центральной Азии доминирующим региональным фактором, по причине усиления конкуренции в регионе между более значимыми субъектами мировой политики….

Центральная Азия, наряду с Кавказом, Балканами, Ближним Востоком и Передней Азией является одним из тех евразийских регионов, где отчетливо выступают принципиальные расхождения в подходах глобальных участников мировой системы международных отношений к самому широкому спектру международных проблем. Среди основных конфликтных узлов этого рода можно в качестве наиболее существенных (хотя и разноуровневых) выделить, в частности, следующие разногласия:

— формирование нового мирового порядка и претензии США на глобальное лидерство, в том числе на постсоветском пространстве, включая центральноазиатский регион;

— отстаивание Россией концепции многополярного мира, где России отводится (как минимум) роль региональной сверхдержавы с максимальными и признанными интересами на постсоветской территории);

— противостоящий американской евразийской политике (временный) консенсус интересов России и Китая (в том числе через механизм ШОС);

— противоречивое и преимущественно негативное воздействие глобализации на страны с переходной экономикой (опыт членства Киргизии в ВТО);

— переходное состояние сферы региональной безопасности, включающей в себя взаимоисключающие компоненты (участие Киргизии в ОДКБ и ШОС — с одной стороны, размещение военной базы США на территории КР, военное сотрудничество всех стран региона с США и НАТО — с другой);

— девальвация основных постулатов международного права и регулирующих его применение международных институтов (ООН, ОБСЕ);

— диверсификация рынков углеводородного сырья и маршрутов его транспортировки (в том числе каспийско-центральноазиатского региона);

— ирано-американские противоречия, содержащие перманентный потенциал прямого военного конфликта;

— поддержка со стороны США и ЕС этносепаратистских движений в КНР и других странах;

— американские программы «управляемых конфликтов» и геополитическое проектирование («Большая Центральная Азия», «Большой Ближний Восток», «Новая Южная Азия», «независимый Курдистан» и т.п.

Сферы влияния и сателлиты всегда были и останутся фактами международной жизни. Новые реалии стремительно трансформирующейся мировой системы международных отношений элементарно сокращают поле возможного маневрирования для политических элит постсоветских лимитрофов в их внешнеполитическом планировании. Это отчетливо было обозначено действиями России на Кавказе в августе 2008 г., и это — первая из парадигм, заставляющая подвергнуть сомнению возможность продолжения той политики широкого маневра, которая собственно понимается под «многовекторностью». Ситуация конфликта глобальных игроков — вот то поле, на котором будет происходить дальнейшее развитие региональной подсистемы международных отношений.

Вторая из необходимых парадигм состоит в том, что для определения отвечающей истинным национальным интересам внешнеполитической стратегии каждой из стран региона, необходима объективная развернутая оценка сущностных региональных интересов каждого из внешних игроков в условиях гибели международного права и деградации международных институтов, оказавшихся либо втянутыми в реализацию политических планов отдельных государств (ООН), либо ставших инструментами вмешательства в дела суверенных государств (ОБСЕ). Необходимо признать, что прецеденты искусственного раздела Югославии, а уже в новейшее время — признания независимости Косова, Абхазии и Южной Осетии, означают: международное право, изначально содержавшее в себе противоречие двух принципов — принципа территориальной целостности и принципа самоопределения — уже не способно выполнять роль правового регулятора международных отношений. И нет никаких гарантий, что прецеденты передела границ и признания разнообразных сепаратистских проектов не будут повторены в любом из регионов мира, включая и Центральную Азию.

И, наконец, третья, и главная, из парадигм, которые в обозримой перспективе будут определять развитие всех, без исключения, международных процессов. На известную дихотомию «Север-Юг», накладывается новая, связанная с ростом глобальной конкуренции ведущих мировых центров силы за контроль над ресурсами вообще и над энергоресурсами в частности. Современный глобальный финансовый кризис одновременно означает и обострение кризиса классической либеральной демократии. Глобализация привела к окончательной девальвации всех универсалистских проектов эпохи модерна — либерально-демократического, социалистического и прочих. Реальность ближнесрочной перспективы — это мир, состоящий из тоталитарных и авторитарных режимов, конкурентно противостоящих друг другу в условиях жестокой борьбы с системным кризисом капитализма. А всякий глобальный кризис, как правило, заканчивается глобальной войной за переустройство и передел мира. Так, кризисную триаду заключает неизбежная борьба за доступ к энергоносителям и иным стратегическим ресурсам.

Анализ современных глобальных международных процессов требует уже не только и не столько геополитического, сколько геоэкономического подхода: он становится актуальным в силу глобализации, означающей, помимо иного, крах алгоритмов и принципов взаимодействия государств, объясняемых в категориях геополитики. Новый уровень связей, взаимозависимостей, взаимопроникновений разрушает традиционные, присущие национальным государствам, способы и инструменты реализации интересов государства и капитала. Геоэкономическая парадигма ставит под вопрос состоятельность доктрины национальных интересов, сформулированную под эпоху геополитики, когда каждое государство в качестве приоритета реализовало, продвигало и защищало свои национальные интересы. Формирование «национальных государств» как основных субъектов человеческой истории — с их особым набором функций — было связано с зарождением и оформлением индустриальной формации, именно национальное государство стало квинтэссенцией индустриальной модели развития. Оно исчерпало ресурсы для своего воспроизводства по мере перехода общественного развития — в его глобальном измерении — в новую стадию: постиндустриальную. В странах первичной индустриализации сложилась современная идеология либерализма, ограничивающая функции государства соблюдением системы прав личности и прав собственности и отрицающая необходимость и эффективность вмешательства государства в регулирование экономических процессов.

Во второй половине ХХ в. складывается новая геоэкономическая реальность — реальность мирового обращения и перераспределения глобальных ресурсов. Национальное государство как специфическая единица исторического процесса перестает быть субъектом стратегического пространства для функционирования экономики и развития технологий. В определенной мере эта функция сохраняется за небольшим рядом государств, обладающих наибольшим ресурсным потенциалом, которые можно обозначить понятием «империй», или государств-корпораций, где бюрократии, распоряжаясь экономическими ресурсами государства, наряду с транснациональными корпорациями, действуют как самостоятельный игрок, используя свои конкурентные преимущества, в том числе и систему управления. Это государства-корпорации с высококонцентрированным капиталом, который подконтролен правящей элите и ею же управляется. Это США, Россия, Китай, по этому пути развития идут Индия, Бразилия.

Постиндустриальные виды деятельности, да и развитие в целом, вышли за рамки существующих национально-государственных границ. Эволюция форм государственности не исключает специфическую роль империй и имперских форм управления, миссия империй как генераторов мировых ресурсов значима и сегодня. Именно по этому пути идут сегодня США, пытаясь сконцентрировать под своим контролем постиндустриальные ресурсы всего мира. [41] Доктрины Ратцеля и Челлэна, Маккиндера, Хаусхофера, Спайкмена и других были практичны и эффективны, когда в основе мироустройства лежала концепция национального государства, международного права, регулирующего взаимоотношения государств, и трактовка национального интереса как интереса, сочетающего в себе интересы национального капитала, государственной безопасности и социальные интересы социума, стремящегося к стабильности развития. [42]

Ресурсный потенциал, да и вообще потенциал развития в мире не растет, а уменьшается, ergo обостряется конкуренция между ведущими центрами силы. Эта конкуренция через различные инструменты — глобализацию, регионализацию, блокотворчество — создает новую конфигурацию соотношения сил и интересов между великими державами. На Западе уже звучат — пока, правда, полуофициальные — призывы сделать военно-политический блок НАТО ответственным за обеспечение доступа стран-членов к зарубежным ресурсам и даже доступа компаний этих стран к инвестициям и контролю над этими ресурсами. Государства-корпорации неизбежно будут вступать в конфликты, включая и военные, как друг с другом, так и со странами, которые окажутся намерены сохранить свой ресурсный суверенитет. В условиях стремительно растущего дефицита энергоносителей перед импортозависимыми государствами «Севера» неизбежно встанет задача получения более надежных гарантий поставок, нежели простые рыночные контракты, решить которую можно будет только одним способом — силовыми методами оспаривая национальный суверенитет стран-экспортеров. [43] Центральная Азия, включая Каспийский бассейн, является одним из регионов — обладателей углеводородных ресурсов, и хотя их потенциал довольно часто преувеличивается, тем не менее, он достаточен для превращения региона в одно из мест приложения глобальных конфликтов недалекого будущего, в одну из площадок глобального противоборства. Динамично растущее усугубление международной поляризации есть геополитическая данность, независящая от деклараций public politique.

Главным геоэкономическим полюсом для стран центральноазиатского региона могут являться Россия или Китай. Полюс превращается в геополитический центр силы лишь при условии проведения активной и агрессивной внешней политики, нацеленной на подчинение других акторов той или иной подсистемы международных отношений своим внешним и внутренним интересам. Субъект полюса превращается в центр силы, если объем его внешнеполитического потенциала превосходит внешнеполитический потенциал субъекта-конкурента как минимум в 4 раза. Согласно закону геоэкономического «полюса», в геоэкономическом пространстве глобальный или региональный полюс означает субъекта, отличающегося от других субъектов превосходством своей экономической мощи над экономическим потенциалом вслед идущего субъекта, как минимум, в 2 раза или более. Отсюда следует, что экономический потенциал не является синонимом мощи, — но именно явление мощи порождает явление полюса. [44] При этом, поскольку геостратегическая структура международных отношений определяется не через полюса, а через категорию «силы», формирующей «центры силы», в зависимости от сферы распространения контроля того или иного центра силы, он может быть локальным, региональным или глобальным. Сила данного центра в классическом виде направлена на подчинение всех акторов того или иного уровня международной политики для реализации собственных интересов центра. Такова, например, центральноазиатская политика США. Однако реалии современного мира ломают классические схемы, они оказываются таковы, что возможности подобного контроля, детерминированные узким кругом эгоистических интересов лишь самого центра силы, оказываются недолговременными. Российское присутствие в странах Центральной Азии традиционно отличается от данных классических образцов, поскольку в определенной степени всегда учитываются и интересы самих региональных акторов. Вдобавок, экономическое взаимодействие может быть полноценным лишь в том случае, когда формы его осуществления не противоречат культурно-цивилизационным критериям, которые могут быть как интегрирующими, так и дезинтегрирующими. Наряду с географической и геополитической, как то бывало и прежде, близостью, все большее значение приобретает культурная и цивилизационная схожесть, чем обеспечивается наиболее прочная экономическая и политическая интеграция государств. [45] Для стран центральноазиатского региона таковая схожесть обеспечена как минимум общим историческим прошлым в рамках Российской империи и СССР.

Геокультурная матрица эффективно накладывается и на проблематику сферы безопасности. Оптимальная модель системы региональной безопасности центральноазиатского региона может быть создана лишь на основе интеграции в рамках государств, чьи стратегические интересы не находились бы в антагонизме друг с другом, и чье политическое (в отдельных случаях — военное) присутствие в странах региона не противоречило бы традиционным ценностям народов стран региона. [46]

Признание этих и ряда иных геоэкономических и геополитических реалий ставит на повестку дня необходимость кардинальных изменений в национальных внешнеполитических концепциях развивающихся и до конца не состоявшихся стран, к категории которых, безусловно, относятся страны центральноазиатского региона. Эти изменения должны включать в себя и пересмотр вопросов, связанных с обеспечением прав этнических меньшинств, территориальной целостности, национальной безопасности в целом.

И, главное, эти изменения должны быть сосредоточены на конкретизации формул, связанных с внешними приоритетами и внешним партнерством.